Nev-terminal.ru

Строительный журнал
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Никуда никогда поезда откоса

zotych7

Разговоры с Натальей Дмитриевной Журавлевой

Разговоры с Натальей Дмитриевной Журавлевой
(окончание)

Ахматова

Н. Ж.: У нас была кухня большая. Входишь, направо плита газовая, потом умывальник, раковина с краном; вода только холодная, две трубы огромные, по которым вечно текла вода, их закрашивали, а она все равно текла. Стоял стол квадратный, у стены стоял комод, который сделал своими руками дядя Миша, Михаил Николаевич Журавлев, он его покрасил в черный цвет и разрисовал белыми завитушками. На нем всегда сидел кот Васька, наш любимый кот, которого все обожали, а я его почему-то называла Абрам. И между буфетом и столом было красное место, в простые дни на нем всегда сидела я. И там же, на этом месте, у нас сидела Ахматова.

Ахматова бывала у нас несколько раз. Как-то Борис Леонидович дал папе живаговские стихи, которые еще никто не знал. Папа позвал Анну Андреевну, и они с Виктором Ефимовичем Ардовым пришли слушать, а меня черт попутал, я с самого начала не сидела и не слушала, а куда-то уперлась… Но было замечательное продолжение. Я пришла, когда всё отчитали. А папа потом рассказывал, как было: “Анна Андреевна вся постепенно разгоралась”. Все были на кухне. Анна Андреевна сидела в углу, где Виктор Ефимович – не помню, а мы тут все ютились на стульях. Вдруг: тук-тук-тук-тук, Наташа Антокольская, которая жила на третьем этаже, дочка Павла Григорьевича, Кипса, а с ней Слуцкий Борис Абрамович. Он, когда вошел и увидел Анну Андреевну – он же рыжий был, – пых, и стал красный совсем. А Анна Андреевна – просто не знаю, с какой королевой сравнить; сидит спокойно: высокая прическа и такой полный покой. Как-то снова уселись. У нас дом такой был – звонка не было, если что, все стучатся. И когда свои приходили, мы стучались так: “К нам, к нам благодать” – это из детства папиного, все братья так стучали: “К нам, к нам… тук-тук, тук-тук-тук”. Все уселись, и вдруг Анна Андреевна смотрит на Слуцкого и говорит: “Прочтите нам стихи”. И я помню, он вдруг становится белым, совершенно белым, тогда только вышли его замечательные “Лошади умеют плавать”. Он прочел. И вдруг опять: та-та та-та-та. Так стучала только тетя Нина, я подозреваю, что мама сказала, что у нас будет Анна Андреевна, потому что Нина Львовна Анну Андреевну просто боготворила. Входит Нина Дорлиак с Рихтером, и тут уж дело плохо, столько стульев нету, сидеть негде. На этот случай была доска в ванне обструганная, без заноз, которую клали на два стула, и тогда уже все могли усесться. Какая у нас была теснота, это нельзя себе представить, и сколько было народа. Принесли доску, и так получилось, что тетя Нинуля прижалась к папке, она тоненькая, я там втиснулась между, а дядя Слава, он как-то сел на углу, наверное, на эту доску. Но получилось, что все по диагонали от Анны Андреевны через квадратный стол. И между Рихтером и Ахматовой – диагональ. Но он почему-то ниже сидел. Я только точно помню, что смотрел он на нее снизу вверх. Когда она увидела Рихтера, она совсем превратилась в такую римскую царицу, ну просто второй век до нашей эры. Вдруг дядя Слава, никогда этого не забуду, глядя на нее снизу вверх: “Анна Андреевна, а можно вас попросить?” – я, может быть, не точно показываю интонации, но он как ученик, как маленький человек, просит вот это божество, это было изумительно совершенно. И дальше Анна Андреевна: “Что? Прочесть стихи?” – “Да”. И она читала:

Как поезда с откоса.

И что-то еще, она долго читала. Был какой-то совершенно замечательный вечер. Дальше ничего не помню, как уходили, но это было настоящее событие моей жизни.

Пастернак

Н. Ж.: Я подхожу к телефону и слышу гудящий голос: “Это кто?” – “Это Наташа”. – “А, детонька, позови папу, это Пастернак”. Ну, я знала, что это Борис Леонидович, я сказала: “Борис Леонидович, а папа спит”. – “Ну, не буди, не буди его, ты знаешь, я сегодня закончил статью о гуннах”. Женя, Евгений Борисович – его сын – говорил, что никакой статьи о гуннах у Б. Л. не было. Но я помню, как начался длинный рассказ о гуннах, пересказ этой статьи, а я не понимаю ничего…

Н. Г.: А сколько вам было лет, хотя бы приблизительно?

Н. Ж.: Трудно сказать, боюсь наврать. Это мог быть конец школы, потому что папа был уже после всех переломов [35] , или, возможно, потому что я очень хвасталась, это был первый курс школы-студии. Семнадцать-восемнадцать. Значит, 1956–1957-й. Про гуннов он долго говорил, а потом сказал: “Ну, хорошо, детка, спасибо, я выговорился, целую тебя”, – и повесил трубку.

Читать еще:  Ткань для отделки откосов

А вот эта замечательная история случилась, когда я еще училась в школе. Папа сломал ногу, и мы его водили по улице, он был на костылях. Мы гуляли. За спиной был угол Собачьей площадки, маленький двухэтажный дом, а потом наш жилой дом, вахтанговский, тут – Щукинское училище, а наискосок – шаляпинская студия, а дальше Скрябинский музей. И вот мы с папой переходим улицу, и вдруг он кричит: “Боже мой! Борис Леонидович!” Кто из них первый крикнул-то? “Боже мой, Журавлев!” – и они кинулись друг к другу, я папу еле поймала, чтобы он опять не упал, и они обнимались, целовались. А мама лежала дома больная, и тут папа говорит: “Ну, пойдемте, навестим Валентину Павловну, пойдемте”, – и мы пошли в дом. И Борис Леонидович – он ведь был невысокого роста – мне так под шапку заглянул и говорит: “Боже! Совсем невеста! Когда они это успевают!” Это был 1954 год, потом мы с Лёней (его сыном) посчитали, что не такая уж я была маленькая, почему Б. Л. так удивился, что я совсем невеста. Итак, мы пришли к нам на первый этаж, в нашу квартиру. Мама лежала в детской, там по стенке стояли две наши кровати и оставалось еще маленькое пространство для бабушкиной. Борис Леонидович вошел и сел у нее в ногах. Мама была ужасно стеснительная, она так и обмерла, а он сел, положил ногу на ногу. Причем бывает, что такое идиотство запоминаешь! На меня произвело впечатление, что у него были в обтяжку серые в полоску брюки, и вот он сидел и что-то рассказывал, не помню, по-моему, про переводы, и, рассказывая, бил себя по ляжке, аж звон шел. Он довольно долго сидел и все время говорил, говорил, а мы тоже обмирали. Потом ушел, а на следующий день шофер привозит книгу “Шекспир. Переводы”, где Маршак и вот эта знаменитая надпись: “Дорогой Дмитрий Николаевич, горячий, пушкиноподобный, вот вам, только вам одному, библиографический подарок. Посылаю вам переводы двух сонетов Шекспира”. И заканчивается: “После ночной встречи в переулке”.

И еще история. Был папин вечер в Доме актера, и он читал Толстого. Наступает антракт. Зальчик был очень хороший, на сцену вели несколько ступенек. С другой стороны сцены, тоже по ступенькам вниз, был вход в небольшую артистическую, и я оттуда вошла к папе. В это же время со сцены вваливаются Пастернак и старая актриса Массалитинова и бросаются друг к другу с двух сторон, вот так обнялись, оба плачут, рыдают: “Да, да, вот так надо писать, вот так надо писать, какой Толстой, какой Толстой”, – повернулись и убежали.

И еще. Дом ученых. Это был период, когда у папы никак не получалось “19 октября”: “Роняет лес багряный свой…” Пушкинский концерт в Доме ученых, и папа читает “19 октября”, и ему кажется, что опять у него не получилось. И он такой измученный, расстроенный, на самого себя злой, а он ведь такой неврастеник был ужасный, я прям чувствовала, как у него болели все нервы, когда что-то было не так. Борис Леонидович пришел за кулисы и что-то стал говорить, а папа, представляете, папа, который его боготворил, говорит: “Не могу, не могу сейчас, не могу”. Вот я сейчас показываю похоже: “Не могу, не могу сейчас, Борис Леонидович, простите, простите, в другой раз, Борис Леонидович, я не могу”. “Да, да, да, дорогой”, – отвечает он. На следующий день папа опомнился и чуть ли не на коленях с телефонной трубкой звонит: “Борис Леонидович, какой ужас, что я наделал, простите, простите меня, я, вы…” – “Перестаньте сейчас же, это было совершенно нормально. Вы знаете, я днем был в Гослите, и там девочки-редакторши, они учили меня писать стихи, вот это было ненормально, а вечером вы устали, у вас не получилось, и вы не хотели ничего слушать, и это было нормально”.

Я не знаю, что случилось, но почему-то за какое-то время до смерти, до болезни Бориса Леонидовича кончились приглашения родителей к нему на обеды в Переделкино. Сейчас, когда я читаю о Пастернаке, то думаю, что, возможно, они перестали быть ему интересны, потому что стало интересно только то, что вокруг Ивинской. Я не знаю. Все началось еще до истории с “Живаго”.

А когда случился скандал с романом, я помню, как папе кто-то говорит: “Как, как ты мог? Ты трус. Почему ты не поехал к Борису Леонидовичу?” А папа сказал: “А он не хочет меня видеть”. А дома, может быть, немножко все и трусили. Ну не знаю. Всё может быть. Я только знаю, как он боготворил Бориса Леонидовича, так он, наверное, никого не боготворил. Вот с дядей Веней Кавериным они гуляли по Переделкино, папа иногда прям неделями жил у Кавериных. Они как-то встретились с Борисом Леонидовичем, поговорили, поговорили и разошлись. Папа говорит Каверину: “Я не знаю, что такое, мы перестали у него бывать, нас не вспоминают, не зовут”. А дядя Веня говорит: “Ну хочешь, я спрошу?” Папа отвечает: “Спроси, меня это так мучает”. Дядя Веня спросил, а Борис Леонидович ему на это сказал: “Ах, мы перед ними так виноваты, так виноваты” – и ушел. И не сказал, что, чего, кто и почему. “Ах, мы перед ними так виноваты, так виноваты”. Но после этой встречи с дядей Веней их позвали к Пастернакам обедать. Там была смешная фраза Бориса Леонидовича, когда они сели за стол: “Боже мой, у нас сегодня вторые тарелки, ах, у нас же гости”. Это, по-моему, один из последних, может быть, даже последний раз, когда папа его видел.

Читать еще:  Откосы для дверей купе

Н. Г.: А какие с Нейгаузом у папы были отношения?

Н. Ж.: У папы? Да дивные. Они обожали друг друга, но не так часто виделись. Кстати, Рихтера папа первый раз увидел, когда Борис Леонидович читал перевод “Гамлета”. Пришел Генрих Густавович, и пришел папа. Борис Леонидович тогда к папе: “Ну, почитайте, почитайте”, – и папа начал читать “Медного всадника”. Вдруг Генрих Густавович заплакал и замахал руками: “Не надо, не надо «Медного всадника»”. – “Почему, почему?” – “Я когда сидел, я все время читал «Медного всадника», я этим спасался”. И Борис Леонидович: “Ну не надо. Но все-таки Пушкина, Пушкина!” – и папа стал читать Пушкина. А Борис Леонидович говорит Нейгаузу: “А тебе не показалось, что сейчас на минуточку из-под стола выглянул Пушкин?”

Стихи

Статист I степени
  • 21 Фев 2010
  • #1,281
  • Прошу прощения у тела своего
    За то, что в нем сосуд души не видел,
    Когда я разумом воспитывал его —
    Живущую в нем душу… ненавидел.

    Прошу прощения у всех, мной нелюбимых,
    Прощаю всех, кто не любил меня,
    Прошу прощения за мысли нерадивые,
    И за деяния, «содеянные зря»…

    Прошу прощенья за предательство законов,
    Тех, что Спаситель нам оставил и Творец,
    СебЕ прощаю… недоверие к иконам,
    СебЯ прощаю… ведь творенья я… венец!

    Comedy_Club

    Активный пользователь
    • 22 Фев 2010
  • #1,282
  • Зимняя баллада

    Зима пришла невестою
    Божественно прелестною,
    Светла и целомудренна,
    Чуть инеем припудрена.

    Хозяюшкой умелою
    Ковры наткАла белые
    И дрёмой безмятежною
    Накрыла даль безбрежную.

    Чуть посидела скромницей
    Притихшею паломницей,
    А встала светлолицею
    Владычицей — Царицею.

    Её руке послушные,
    Явились слуги дружные:
    Метелицы летучие,
    Мороз да ветры жгучие.

    Пруды и речки быстрые
    Закрыли крышей льдистою,
    Друг перед другом хвастали
    Сосульками зубастыми.

    Да забавлялись играми:
    СнегА взметали вИхрями,
    Швыряли вниз охапками,
    Укладывали шапками.

    Зима следила бдительно,
    Кивала одобрительно.
    Потом походкой гордою
    Легко прошлась по городу:

    Ковры — снегА подправила,
    Сугробы переставила
    И на прогулку звёздную
    Умчалась в ночь морозную.

    По небу белой искрою
    Летит лошадка быстрая,
    Где стукнется копытцами —
    Там звёздочки рассыплются.

    За нею — сани синие.
    А в них,в плаще из инея
    При свете звёзд катается
    Сама Зима — красавица.

    Статист I степени
    • 22 Фев 2010
  • #1,283
  • Статист I степени
    • 23 Фев 2010
  • #1,284
  • Я думала, что главное в погоне за судьбой —
    Малярно-ювелирная работа над собой:
    Над всеми недостатками,
    Которые видны,
    Над скверными задатками,
    Которые даны,
    Волшебными заплатками,
    Железною стеной
    Должны стоять достоинства,
    Воспитанные мной.

    Когда-то я так думала
    По молодости лет.
    Казалось, это главное,
    А оказалось — нет.

    Из всех доброжелателей никто не объяснил,
    Что главное, чтоб кто-нибудь
    Вот так тебя любил:
    Со всеми недостатками,
    Слезами и припадками,
    Скандалами и сдвигами
    И склонностью ко лжи —
    Считая их глубинами, считая их загадками,
    Неведомыми тайнами твоей большой души.
    Горбовская Екатерина

    Статист I степени
    • 23 Фев 2010
  • #1,285
  • Не привыкай ко мне! Я не хочу
    Опять, как птица, попадаться в сети
    Чужих страстей, желаний, чувств.
    Не привыкай, прошу тебя!
    Я — Ветер!

    А ветру что — уют, очаг, покой.
    Все это лишь слова, слова — не боле!
    Пойми меня, я родилась такой,
    Я не для клетки родилась —
    для воли!

    Не говори, что нет в любви оков,
    Что никаких запретов и пределов.
    ведь сладость милых и красивых слов —
    Плен для души. а нежность рук —
    для тела.

    Да, я боюсь. тебя? Себя? Любви?
    Боюсь опять делить себя на части —
    И мир, и сердце — снова на двоих.
    Для счастья. А возможно —
    для несчастья.

    Не привыкай! Не надо! Промолчи!
    Дай мне уйти спокойно, не заметив,
    Что ты и ветер сможешь приручить.
    Дай мне уйти! Пока еще
    Я — Ветер.
    (с)

    Читать еще:  Ширина дверного откоса это

    Bad_Mad_Hat

    Little red reading fox.
    • 23 Фев 2010
  • #1,286
  • О, как убийственно мы любим,
    Как в буйной слепости страстей
    Мы то всего вернее губим,
    Что сердцу нашему милей!

    Давно ль, гордясь своей победой,
    Ты говорил: она моя.
    Год не прошел — спроси и сведай,
    Что уцелело от нея?

    Куда ланит девались розы,
    Улыбка уст и блеск очей?
    Всё опалили, выжгли слезы
    Горячей влагою своей.

    Ты помнишь ли, при вашей встрече,
    При первой встрече роковой,
    Ее волшебны взоры, речи
    И смех младенческо-живой?

    И что ж теперь? И где ж всё это?
    И долговечен ли был сон?
    Увы, как северное лето,
    Был мимолетным гостем он!

    Судьбы ужасным приговором
    Твоя любовь для ней была,
    И незаслуженным позором
    На жизнь ее она легла!

    Жизнь отреченья, жизнь страданья!
    В ее душевной глубине
    Ей оставались вспоминанья.
    Но изменили и оне.

    И на земле ей дико стало,
    Очарование ушло.
    Толпа, нахлынув, в грязь втоптала
    То, что в душе ее цвело.

    И что ж от долгого мученья,
    Как пепл, сберечь ей удалось?
    Боль злую, боль ожесточенья,
    Боль без отрады и без слез!

    О, как убийственно мы любим!
    Как в буйной слепости страстей
    Мы то всего вернее губим,
    Что сердцу нашему милей.

    Статист I степени
    • 23 Фев 2010
  • #1,287
  • Чтобы однажды не забыть – целую в душу.
    Дурман не пройденных дорог ласкает ноги.
    И, как-то ломано возносятся на сушу
    Немного странные застенчивые боги.

    Под языком лежит кусок небесной ваты
    Пером проклятия архангельских заветов.
    Меняю сонные полночные приваты
    На корку кислого просроченного лета.

    Я в светской жизни как в наркозе увязаю,
    Чтоб из нее устало выбраться на сушу.
    Целую в губы, забываю, исчезаю…
    …И лишь тебя (чтоб не забыть) целую в душу.
    Автор: Саша Бес

    Статист I степени
    • 25 Фев 2010
  • #1,288
  • Я нашел в Интернете любовь,
    Виртуальную юную стерву,
    Что попала мне в глаз, а не в бровь,
    Правда, был этот случай не первый.

    Я по клавишам серым долбил
    Лихорадочно несколько суток
    И любил ее, стерву, любил
    Настоящей любовью, без шуток.

    Я дарил ей игрушки, цветы,
    Что похитил с соседнего сайта,
    От ее неземной красоты
    Я балдел до последнего байта.

    А она издевалась, змея,
    Посылая мне новые фото,
    От которых в мозгах у меня
    Закипало неясное что-то.

    Проведя три недели без сна
    И ни в чем ей уже не переча,
    Я ее уломал, и она
    Согласилась на первую встречу.

    Долго ждал. Жизнь прокручивал вспять.
    Думал встретить ее комплиментом.
    А она оказалась опять
    Бородатым очкастым студентом.

    Александр Смирнов

    copycat

    Guest
    • 26 Фев 2010
  • #1,289
  • ну что же мне делать с тобой таким? объявить джихад одному неверному? вывернуться наружу кавернами, рубцами белёсыми: смотри, дорогой, вот так бывает, когда ты с другой, похоже, будто прижгли папиросами или вытравили кислотой. но всё некрасивое между нами по умолчанию запрещено — складывай белоснежные оригами, носи тончайшие кимоно, веди себя, как подобает принцессам, а свои воспалительные процессы оставь докторам — пусть они решают; впрочем, пожалуй, тебя украшает вон тот перламутровый шрам.

    ты так упоительно безнаказан, и веришь, что слёзки мышиных полчищ не отольются однажды разом, что всё не накроется медным тазом, а мыши — да разве их всех упомнишь. нет, я не пугаю тебя геенной, вообще ничем тебя не пугаю, дай бог тебе после жизни бренной низвергнуться в самую бездну рая. нет, я не ведаю, как должно быть, и как могло бы — не знаю тоже, не будь такою я узколобой, не будь такою я толстокожей. ну просто прости мне мои печали, мои бессмысленные обиды, ночные бденья с убитым видом над чашкой с горьким соленым чаем. прости, что я не могу быть гордой, прости, что я от всего устала, прости, что я с расписною торбой, прости, что я со своим уставом. прости, что мерой своею меряю, кто здесь авель, а кто здесь — каин, прости, что я никогда не верю, что каждый новый ожог — случаен.

    Comedy_Club

    Активный пользователь
    • 27 Фев 2010
  • #1,290
  • Я нарисую закаты

    Я нарисую закаты и чаек над морем,
    Нарисую ласточек, вьющих гнёзда,
    Нарисую берег и шум прибоя,
    Нарисую мир, где всё несерьёзно.

    Я нарисую вечер и тёплый ветер,
    Нарисую пещеры, где рождаются сказки,
    Нарисую деревья, склонившие ветви,
    Нарисую тюльпаны и анютины глазки.

    И не будет в моём нарисованном царстве
    Страха, подлости, злобы бесцельной,
    Будет тихо, тепло и для всех безопасно…
    Жалко, я рисовать не умею…

    голоса
    Рейтинг статьи
    Ссылка на основную публикацию
    ВсеИнструменты
    Adblock
    detector